Выбери любимый жанр

Десант центурионов - Никитин Юрий Александрович - Страница 3


Изменить размер шрифта:

3

– Слава Велесу, – ответил я с облегчением. – Я человек. Только из других земель.

Я осекся. Жители многих деревень в прошлые века часто не подозревали, что помимо их мирка существуют еще и другие.

Мужик удовлетворенно кивнул:

– Вот оно что. Я так и подумал. А то не разберу: ромей не ромей, эллин – не эллин, сарацин – не сарацин. Говоришь по-нашему, но чудно.

– Ты прав, – сказал я, ощущая, как спадает страшное напряжение. – Если ты слыхал про те страны, то понимаешь, что могут быть и вовсе неведомые пока земли.

– Это чудно, – удивился мужик. – Ладно, меня зовут Тверд. Освяти своим посещением мой дом, чужестранец! Гость в дом – бог в дом.

– Меня зовут Юрай, – ответил я. – С удовольствием отдохну в твоем доме. Боги отметили тебя храбростью, ты много видел, много знаешь.

Тверд довольно хмыкнул, попавшись на простую лесть, и мы пошли через реку. Выбравшись на берег, Тверд шуганул ребятню, что тут же окружила нас плотным кольцом. Повсюду я видел вытаращенные глаза, раскрытые рты. Все как в старой России, но что-то не заметно хотя бы сохи, бороны, не видно грабель, стожков сена. Крыши крыты гонтой, деревянными пластинками. Занимаются только охотой? Земледелия даже не знают?

Мы вошли в дом Тверда. Я без стеснения таращился во все глаза. Чужеземцу можно. До петровской эпохи резкого противопоставления русских и иностранцев еще далеко, гостеприимство русичей не омрачено, и среди них охотно селились, растворялись без остатка берендеи, торки, черные клобуки, а позднее так же растворились меря, весь, чудь.

– Гость в дом, бог в дом, – повторил Тверд, подведя меня к огромной печи, занимавшей половину комнаты. – Теперь это твой дом, странник. А мы с семьей – твои гости.

Комната была чистой, просторной. На печи сушилось зерно, снизу виднелось множество больших и малых заслонок. Пахло мятой, от печи шел аромат свежесваренного борща. Посреди комнаты раскорячился грубо сколоченный стол, по обе стороны на крепких ножках стояли широкие дубовые лавки.

– Добротно живешь, – заметил я, опускаясь на лавку. – Боги любят тебя.

Тверд ухмыльнулся:

– Бог-то бог, но сам не будь плох.

– Как это?

– Слабым да неумелым, – объяснил он, – никакие боги помогать не станут. Такие люди – оскорбление для богов.

Он открыл одну из заслонок, и комната сразу наполнилась запахом горячей гречневой каши. Умело вытащив ухватом темный горшок, Тверд бухнул его на середину стола. Пока он, отвернувшись к посуднику, гремел ложками, я рассматривал чугунок, так в моем детстве называла бабушка горшок из чугуна. Грубо отлитый, но все-таки уже металл.

Я быстро обежал взглядом всю комнату. Все, кроме печи, деревянное. Пожелтевшие от времени, почти янтарные стены, белые лавки и пол – драят к каждому празднику. У дверей от печи до стены идут деревянные полати. Затейливой резьбой покрыт мощный воронец: самый мощный брус, на нем держится полатный настил. Все, как и должно быть у древних славян, но мои настороженные чувства улавливали что-то и очень современное. Гордый взгляд Тверда, раскованность речи, абсолютная безбоязненность чужаков, а ведь рядом должны быть печенеги, половцы, хазары.

Тверд сам положил мне каши в миску, и я вздохнул с облегчением. Из одной посуды было бы естественно, но для человека моего мира чересчур уж противоестественно.

Себе Тверд положил едва ли больше двух ложек. Объяснил:

– Ел недавно. А охотки еще не нагулял.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Вкусно. Жена готовила?

– Большуха, – объяснил он. Не уверенный, что пойму, добавил: – Старшая из дочерей. У меня три девки, а сына боги не дают.

– Боги сыновей посылают тем, кто в них нуждается, – утешил я. – Глядя на тебя, кто скажет, что в этом дому трудно без мужчины?

Он некоторое время смотрел молча, потом хмыкнул:

– Ишь… А ведь верно. Вон у Хвоста пятеро, все парнишки. Сам же плюгавенький, разиня, страхополох.

– Вот боги и посылают туда мальчиков, – объяснил я, заботясь больше о расположении могучего мужика, который все больше нравился, чем о точности генной теории. – Должны же они как-то возмещать ущерб?

– Спасибо на добром слове.

– Не за что.

Доедали кашу в молчании. Временами мне казалось, что я вовсе не переносился в параллельный мир, да еще так далеко во времени. Не вернулся ли в родную деревню, где сижу с двоюродным дядей, братом. Отдыхаю, вытянув натруженные ноги?

Стараясь удержаться в реальности, я снова пошарил взглядом по комнате. Холодок прополз по спине, на руках приподнялись волоски. Нет, я в далеком-далеком прошлом.

И тут глаза зацепились за острогу, что стояла за дверью. Обыкновенная острога, такой били крупную рыбу еще в каменном веке. Но здесь наконечник блестит металлом, главное же, тупой конец заправлен в плотный резиновый тяж с веревку толщиной. И еще странная труба с рукоятью, очень похожей на рукоять пистолета. Но откуда у древних славян мощные гарпунные ружья?

Проснулся я в скрюченной позе. Все тело болело. Спать на деревянной лавке сродни пытке, а лезть на печь я отказался: гость не должен садиться хозяину на голову, иначе обычай гостеприимства долго не продержится. Правда, теперь жалел, что не уступил Тверду. Хозяин под стать своему имени – весь как из старого отполированного дерева, если не камня. Крупный мужик, ни капли жира. Когда он раздевался на ночь, я завистливо вздохнул и украдкой потрогал жирную складку на своем животе.

Под окном кричали петухи. Значит, охота охотой, а домашняя живность все же имеется?

В доме было пусто. Я вышел во двор умыться. Солнце стояло над лесом. В деревне безлюдно, только детвора с воплями носится туда-сюда. Мальчишки постарше сидели над водой с удочками, от леса прошли две женщины с огромными охапками хвороста за спинами.

Тверд вернулся, принеся на плечах дикую козу с двумя стрелами в боку. Пока он разделывал добычу, я развел во дворе костер и настрогал из палочек шампуры.

– Ты чужеземец из неведомых мне племен, – сказал Тверд раздумчиво, – но ты не враг. Я бывал в разных походах, врагов чую. Но хоть из неизвестных мне племен, но нашего роду, чую тоже. Эх, сюда бы волхва! Тот бы враз разобрался!

3
Перейти на страницу:
Мир литературы