Выбери любимый жанр

Из темноты - Лазарчук Андрей Геннадьевич - Страница 1


Изменить размер шрифта:

1

Андрей Лазарчук

ИЗ ТЕМНОТЫ

– А не вздремнуть ли нам, сэры? – спросил Серега. – Еще ж долго светло будет.

– Да, правда, – подхватила Наташа. – Кто хочет, я могу постелить. А, Юрий Максимович? Как вы?

– Спасибо, Наташенька, не надо, – сказал Юрий Максимович. – Я, если захочу, так прямо тут, в кресле, ты же знаешь…

– Я поставлю раскладушку, – сказал я. – Кто захочет, ляжет. А то, правда, еще долго ждать.

Элла встала из-за столика, отложила журнал.

– Я лягу, – сказала она. – Голова просто раскалывается.

– Форточка открыта, – сказал Серега.

– У меня не поэтому, – сказала Элла.

Я поставил раскладушку за занавеской, разделявшей пополам единственную комнату Наташиной квартиры. На кровати, укрывшись с головой, спал Руслан – последнюю неделю ему приходилось работать по полторы смены, и он не высыпался катастрофически.

Мы, остальные, обходились кто как. Элла брала работу на дом, Серега был дворником, Наташа числилась где-то переводчицей и действительно временами что-то переводила, но, главным образом, проживала потихоньку полученную при разводе долю за «Жигули» и мебель. Мне было проще всего: мастерская располагалась в подвале кинотеатра и имела отдельный вход. Никто не контролировал, когда я прихожу на работу и когда ухожу – были бы афиши в срок. Иногда мы там и собирались, в мастерской – еще когда нас было четверо, а у Наташи возник короткий, но бурный роман с ее тогдашним сослуживцем и ей позарез нужна была квартира. Потом роман иссяк, а к нам прибилась Элла, не выдерживающая подвала – там душновато, – и Юрий Максимович со свежими еще воспоминаниями о перенесенном инфаркте, поэтому мы собирались теперь только у Наташи – шведской семьей, как острит Серега.

Он острит часто и не всегда умело, но это его особенность, а не недостаток.

Он холостяк, как и я, Элле двадцать два, и по некоторым причинам замуж ее совсем не тянет, Юрий Максимович пенсионер и одинок, и труднее всех, как это ни странно, приходится Руслану, у которого жена и две дочки, и всех их он любит, и все они любят его, но выдерживать эти наши штучки нормальному человеку ой как нелегко, тем более, что жена Руслана все еще верит во всемогущество медицины и, так сказать, народной медицины; время от времени Руслан отправляет их к теще в Нальчик и перебирается к нам «со скотом, двором и имуществом». Как-то так получилось, что сегодня первое новолуние, которое мы встречаем вшестером, а новолуние, надо сказать – это пик наших мучений. Если не считать, конечно, предгрозового затишья.

Темноты я боюсь с детства – все, говорят, боятся, только у других проходит, а у меня вот не прошло, – но только четыре года назад эти страхи стали какие-то особенные, а три года назад я увидел объявление в «Недельке»…

«Женщина двадцати шести лет, боится темноты, познакомится с мужчиной, имеющим этот же недостаток», – и телефон. Я позвонил, потом пришел и таким вот образом познакомился с Наташей, Серегой и Толиком, – был у нас еще и Толик, весь какой-то тоненький и белесый, тем же летом он утонул, купаясь; а может, и не выдержал – как раз на новолуние дело было… Мы порассказали друг другу о себе еще тогда подивились, как это синхронно у нас началось, но значения этому не придали, больше интересуясь подробностями видений. У меня, собственно, подробностей было мало – просто искажение форм и положений предметов – «дисморфия» – только это вызывало такой нечеловеческий ужас, который словами не передать. Толику мерещились членистоногие, в духе искушений святого Антония, Сереге – атрибутика детских страхов: Черная Рука, Красный Череп, Белые Перчатки, ведьмы, мертвецы и прочее, причем если он переживал это в одиночку, то к утру у него на горле остались синяки – так сильно было самовнушение; Наташу оплетали невидимые, но очень хорошо осязаемые щупальца, чудовище пряталось в углах, в щелях, под мебелью, где угодно; вернее, это были не щупальца, а пищеварительные ворсинки, потому что тело ее начинало растворяться: становилась прозрачной и исчезала кожа, обнажались мышцы и сухожилия – и так далее. Наташа очень не любила говорить об этом, в отличие от Сереги, который часто рассказывал о своих приключениях – как мне кажется, через силу; это была бравада, но не перед нами, а перед самим собой. Руслана же преследовали спруты, медузы и прочая придонная сволочь. Элла о своих видениях рассказала одной Наташе, но по ночам она кричала, и можно было понять, что ее мучает. Юрия Максимовича достала минувшая война – а может быть, и не только война; сам он молчал, но однажды Серега принес магнитофон и крутил Высоцкого, и когда дошло до «Баньки» – помните, это: «Истопи ты мне баньку по-белому, я от белого света отвык…» – Юрий Максимович заплакал и сказал: «Нет, ребята, вы мне объясните, откуда этот пацан все знает, откуда?..» Потом я долго ждал продолжения разговора, но продолжения не последовало. Вот такими мы были.

Бог знает, как Наташа догадалась, что в компании переносить страхи будет легче. Она и сама затруднялась сказать, что ее на эту мысль натолкнуло.

Может быть, ничто и не наталкивало, просто захотелось нормального человеческого сочувствия, утешения, а кто его мог дать, кроме своего? Для прочих людей мы психи, больные, с ними о наших делах лучше не заговаривать.

Есть, конечно, исключения, но так мало… Сколько я об это обжигался, и Наташа – взять ее отношения и с мужем, и с теми мужчинами, что были после.

А уж о Руслане и говорить не приходится: жена его любит безумно, а понять не может. А кажется, что проще: вместе нам легче, и не просто легче, а почти совсем легко. И видения становятся не такими глубокими, и понимание остается, что это все-таки галлюцинация, а главное – страх почти пропадает.

Потому-то мы так и вцепились друг в друга. Но, с другой стороны, почему, скажем, мне не пришло в голову искать компанию? Или, если женщины более чутки, то – Элле? А ведь ту бесконечную фразу на неизвестном языке тоже первой стала слышать именно Наташа, мы еще ничего не слышали, а она уже различала отдельные слова и пыталась записывать…

Элла осторожно легла, потерла виски, чуть-чуть покачала головой, сморщилась…

– Ужасно…

– Дать тебе чего-нибудь? – спросил я.

– Стрихнину, – сказала Элла.

– Слишком мучительно, – сказал я. – Лучше вина.

– Потом только хуже будет, – сказала Элла. Это правда – опьянение вначале несколько сдерживало страх, но потом плотину прорывало…

– Немного, – сказал я. – К ночи все выветрится.

Я сходил на кухню, налил полстакана «Эрети» и дал Элле. Она выпила, как микстуру, и откинулась на подушку.

– Попробую уснуть, – сказала она.

– Валяй, – сказал я. – Мы не будем шуметь.

– Мне все равно, – сказала Элла. – Раз в нашей комнате устроили танцы, а я все проспала и ничего не слышала. Знаешь, Вадь, предчувствие у меня сегодня какое-то премерзкое…

Время, как всегда вечерами, текло медленно. Наташа с Серегой сели играть в шахматы, Серега проигрывал и злился; Юрий Максимович читал, временами он откладывал книгу и устремлялся взором куда-то далеко.

– Что читаете? – спросил я его.

Он показал обложку: это был «Властелин спичек» Леона Эндрью.

– Страшненькая вещь, – сказал я.

– Страшненькая, – согласился он. – Но не до конца. Обратите внимание – Ланкастер манипулирует своими подданными умело и даже изящно, но однообразно: опираясь только на их низменные инстинкты…

– Но ведь иначе, наверное, и нельзя.

– Можно. Можно, можно… Дружба, любовь, патриотизм, верность, честь… материнство… Все может стать той веревочкой, за которую будут дергать.

– Да, – сказал я. – Это страшнее. Даже думать не хочется.

– Мне тоже не хочется, – сказал Юрий Максимович. – Но думается… Знаете, Вадим, – сказал он после паузы, – я ведь начал читать по-настоящему лет пять назад – после больницы. Раньше и времени не было, и отношение было соответствующее: мол, литература – она литература и есть, в жизни все по-другому, по книге жить не научишься, в книгах все как в книгах, а в жизни – как в жизни. И вообще, работать надо, а читать – это как получится.

1
Перейти на страницу:
Мир литературы