Выбери любимый жанр

Стихотворения. Проза - Басё Мацуо - Страница 2


Изменить размер шрифта:

2

Собственно японская поэзия, какие бы её формы ни имелись в виду, обозначается в основном другим иероглифом — «ка (га)» или, другое чтение, «ута», что переводится как «песня». Например, нанизанные строфы «рэнга» — следующие друг за другом, составленные в ряд (точнее, в столбик) песни — японский вариант придворного буриме. Классические «высокие» придворные стихи танка — короткая песня, пятистишие. Стало быть, с самого начала японские формы поэтического высказывания предполагали устное публичное «оглашение»,3 тогда как китайские относились к области письменного. Вообще, тема соотношения устного и письменного крайне важна, и о ней ещё будет сказано.

Наконец, что такое хайку (хокку, хайкай)? Всё это примерно одно и то же, но не совсем. Общее для всех трёх терминов — единая, всем известная силлабическая структура 5-7-5. То есть для нас это «трёхстишия». Если же вспомнить, что трёхстишия эти возникли не на ровном месте, а были изначально частью более длинного коллективного произведения «хайкай-но рэнга»,4 всё становится яснее. Окончательную ясность в этом вопросе внёс японский поэт Масаока Сики (1867–1902), который посвятил множество критических работ истории и теории японской поэзии вообще и творчеству Басё в частности. Именно Масаока Сики предложил термин «хайку» для обозначения самой короткой формы японского поэтического высказывания — трёхстишия в нашем понимании. А за словом «хокку» сохранилось основное значение: трёхстишие в качестве зачина коллективного опуса рэнга (или хайкай-но рэнга) или танка.

Как бы то ни было, человека, слагающего танка или хайку, не называют словом «сидзин». Пишущий танка — «кадзин», а мастер, работающий в жанре хайку, — «хайдзин». Получается, что это не собственно поэзия, а нечто иное в жанровом отношении. Хотя, конечно, и китайское стихотворчество, и японское нанизывание слогов, строк и строф традиционно относят к области поэзии.

И здесь уместно вернуться к теме устного и письменного.

Читатель настоящего сборника обнаружит, что сюда вошли не только уже известные хайку Басё в ставших классическими переводах Веры Марковой, но и проза, перемешанная со стихами, в переводах Татьяны Соколовой-Делюсиной. Интересен сам феномен этой прозы. Играя роль пояснения, обрамления, обширного комментария, как будто взятого непосредственно из жизни в её исходной форме, эта дневниковая, документальная в фактическом отношении, но художественно написанная проза вводит читателя в контекст основного текста-высказывания (собственно хайку), рисует атмосферу, в которой была создана миниатюра. Слово «рисует» здесь не случайно, потому что наряду с прозой «хайбун» по мере развития жанра хайку возникла традиция пояснительных картинок «хайга» к трёхстишиям-хайку. Сосуществование поэзии, живописи и каллиграфии имеет давнюю традицию, уходящую, как водится, в Китай. Так что здесь налицо очередная реализация вполне традиционного, уже укоренённого в культуре феномена. Важно другое: японская поэтическая миниатюра настолько ситуативна, до такой степени привязана к конкретному хронотопу, что неизбежно нуждается в комментарии. Прозаическом либо изобразительном. Последний в данном случае, к сожалению, исключён по соображениям типографского характера. Однако наличие в сборнике авторской прозы, путевых дневников Басё имеет своей целью компенсировать у читателя недостаток необходимого зрительного ряда.

Когда японец, пусть даже современный, читает хайку, перед его мысленным взором сразу же возникает более-менее однозначная картина происходящего. Ему дан кусочек мозаики, а всю картину он достроит сам исходя из своего опыта. Если же такового нет или не хватает, требуется литературный комментарий. Все сборники хайку Басё, издаваемые в современной Японии, снабжены подробнейшими, иногда даже кажется, что излишними комментариями. Эта комментаторская традиция очень сильна. Как будто считается, что без прозаического комментария стихотворение ничего не стоит, и поэтому комментариями дополняют даже современные стихи, верлибры-гэндайси.

Свой собственный растительный и животный мир, равно как и топология, известны японцам в достаточной степени. Люди имеют общее «природное» прошлое; годовой цикл, с учётом всей протяжённости страны с севера на юг, всё же обозрим во всех своих красочных сезонных изменениях, включая всевозможную живность. Сезонность, обилие деталей природного характера — известные характерные черты японской поэзии вообще и хайку в частности. Все эти вещи уже настолько прочно закреплены в литературном каноне, что трудно сказать, узнаёт ли о них японец из жизни или из книги. За определёнными местностями прочно закрепились свои устойчивые смысловые коннотации. Например, любому японцу с рождения известно, что самое красивое цветение сакуры наблюдается в Ёсино (доказательством является упоминание места в классических антологиях), в то время как самое красивое буйство красных клёнов можно узреть, разумеется, в Нара, в районе реки Тацута. Даже если на самом деле всё не так, это никого особо не волнует. Преемственность, инерция культуры очень сильна. Равно как сильна традиция воспевать одни и те же традиционные «поэтические» места. Понятие genius loci было знакомо не только древним римлянам, но и древним японцам. Совершались паломничества, места приобретали свою «намоленность». Традиция поэтических странствий — важная составляющая поэтического освоения страны и формирования представлений о том, что, где и когда бывает красиво. Неутомимые странствия Басё наследуют этой литературно-географической японской традиции.

Ни в коей мере не претендуя на роль биографа, я не стану подробно останавливаться на «этапах большого пути» длиной всего в пятьдесят лет. Общие сведения доступны.5 Интереснее представить себе живого человека без лишней бронзы. В бедном платье, в дырявой шляпе, с котомкой и дорожным посохом. Дзэнского монаха, чудаковатого странника. Вообразить себе трудности с документами во время проверки на какой-нибудь очередной заставе, внезапный дождь, промокшую бумагу, случайную тихую радость при виде печальной в своём увядании красоты, так остро ценимую чувствительными японскими натурами. Общение с учениками, общение с учителями, поэтические компании, поэтические турниры, вся специфика человеческих отношений. Проза Басё содержит богатый материал для романа о нём.

Такому типу личности, как Басё, совсем не к лицу официоз признания, пафосно изданное полное собрание сочинений, прочие рукотворные памятники. Скорее тут подходит замечательный образ, с японской тщательностью созданный Юрием Норштейном для первой миниатюры (как раз именно хокку) коллективной мульти-рэнга «Зимние дни». И всё же выходит очередная книжка, какой-никакой факт признания, да ещё за рубежом. Пожелаем этому сборнику благодарного и благосклонного читателя, а чтобы придать этому вступлению налёт хайбуна, приведём в конце стихотворение замечательного историка-японоведа Александра Николаевича Мещерякова.

* * *

Мацуо Басё

Никакого мяса —
только кости и кровь,
только гора и вода.
Пусть города
вздымаются плотью
и дымится в котлах жратва,
только дымка туманит глаза.
Хотел стать камнем —
превратился в слова.
Александр Беляев

Стихотворения

* * *
Луна — путеводный знак —
Просит: «Сюда пожалуйте!»
Дорожный приют в горах.
вернуться

3

Подробнее об этом (и многом другом) см. Мещеряков А.Н. Древняя Япония: культура и текст. — СПб.: Гиперион, 2006. С. 65–150.

вернуться

4

Подробнее об этом см., например, Горегляд В.Н. Японская литература VIII–XVI вв.: Начало и развитие традиций. — СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. С. 341–350.

вернуться

5

См. предисловие к Мацуо Басё. Избранная проза / Пер. с яп., предисл. и коммент. Т.Л. Соколовой-Делюсиной. — СПб.: Гиперион, 2000. — 288 с.

2
Перейти на страницу:
Мир литературы