Выбери любимый жанр

Плерома - Попов Михаил Михайлович - Страница 2


Изменить размер шрифта:

2

Дети были благодарны отцу за то, что он оградил их от чужой, удушающей заботы. Работал он в политехникуме, где читал технологию металлов, то есть занимался чем-то предельно непонятным и мучительно неинтересным на взгляд сына. Чувствуя его отношение к своей работе, преподаватель решил овладеть мальчишеским воображением, и показал ему, семилетнему, один фокус. Зажег газовую плиту дома на кухне и положил на сковороду кусок обычной на вид проволоки. Под воздействием температуры проволока начала шевелиться, ежиться, дергаться, пока не свернулась в копченую пружину. «У металла есть память», – торжественно объявил отец. Но сын нисколько не восхитился, наоборот, стал жалеть его – это что же: ему каждый день приходится выступать перед студентами с этим корявым номером?! Отец тогда, видимо, решил, что мальчик просто недостаточно вырос для того, чтобы увлечься миром технических чудес. Решил подождать, пока он самостоятельно определится с увлечением. Вадиму было позволено перебиваться с тройки на четверку в школе и предаваться бессистемному чтению, вперемежку с вечным футболом, как бы раз навсегда заведенным на задворках «княжеского» дома. Так именовали старинную обшарпанную усадьбу, вместившую некогда политехникум со всем его хозяйством.

Мальчик жалел «старика». Во-первых, потому что он и вправду был старик – к немалому возрасту добавилась едкая печеночная хворь, лишившая его главного мужского наслаждения; во-вторых, потому что над ним посмеивались его студенты – несколько раз Вадим слышал из-за кустов возле волейбольной площадки их фразочки и передразнивания в его адрес. С возрастом он, правда, понял, что отцу доставалось не больше, чем другим преподавателям, его, скорей, даже любили за малохольную увлеченность своим делом, («наша сила в наших плавках», «моя домна, моя крепость» – шутил он), но тогда Вадим страдал. Страдал от не идеальности отца. От того, что он слишком проигрывает в сравнении с другими отцами. И громогласный гигант отец Тольки Бажина, и очкастый, мускулистый «папка» Валерика Тихоненко казались ему куда справнее.

Главное горе заключалось в том, что семья постепенно делалась еще ненормальнее, чем была. У Маринки обнаружилась болезнь костного мозга, она стала быстро увядать, почти перестала расти, и только регулярные переливания крови поддерживали ее существование. Вадим оберегал Маринку, бурно защищал, если кто-нибудь в школе хотя бы ненароком ее обижал, но, странным образом, считал ее болезнь именно отцовским несчастьем, а не своим. Она заметно отстала от некрупного брата по росту и весу, под умными, грустными глазами у нее были вечно огромные тени. Никогда не жаловалась, а в те дни, когда ей надо было отправляться на переливание, в ней появлялась особая приветливость и даже ласковость, да такая нестерпимая, что братик старался незаметно улетучиться из дому. У него как будто вся кожа горела от ее мягкой и тихой приязни и примиренности с происходящим. Она каждый раз как будто прощалась навсегда. Нет, он ее все-таки любил, и даже сильно, но и вместе с тем, приступы этой моральной брезгливости тоже были в нем. Училась она великолепно, и не потому что ее жалели учителя и читала куда больше брата. Она была первооткрыватель на этих путях. Вся наивная фантастика, мальчиковый набор: «Человек-амфибия», «Плутония» попали к нему из ее бледных тоненьких пальцев. И положение это продолжалось до самой ее смерти. Дело в том, что Вадим закрыл себе прямые пути к книжному знанию одним, безусловно варварским поступком. Натолкнулся как-то он на дальнем стеллаже районной библиотеки на старинную книгу некоего товарища Костенко, посвященную Цусимскому сражению, написана она была нудным, протокольным языком, но зато там были фотографии кораблей. «Орел», «Бородино», весь первый броненосный отряд, и второй тоже: «Ослябя», «Наварин»; и японские «Асахи», «Кассуга», «Сикисима» и т.п. Фотографии он эти повыдергивал перед тем, как сдавать книжку. Он просто (бредил на тот момент броненосцами и крейсерами. Лепил их из пластилина и спичек, устраивал сражения на (волнистом от старости кожаном диване. Все бы сошло, (если бы однажды на уроке истории, посвященном Октябрьской революции он не вылез с сообщением, что (крейсер «Аврора» – это корабль-трус, он сбежал с поля морского боя вместе со «Светланой» и «Жемчугом». Учитель истории, старый партизан Майборода, с внезапной, не характерной для него ласковостью попросил, чтобы ученик «раскрыл источник информации». Ученик уперся, сообразив, что источник-то им попорчен. Тогда учитель вдруг преобразился, закричал, что «этот болтун» поет «с чужого голоса», что тут попахивает «политикой», И «отец такого опасного болтуна собирается в партию!» В общем, дохнуло такой жутью, что Вадим тут же «раскололся». Политическое обвинение ему шить не стали, но репутация книжного вредителя к нему прилипла намертво. Ни в районной, ни в школьной библиотеке появляться было нельзя. Почему-то все библиотекари в Калинове состояли в родстве. Приходилось просить Маринку. И она охотно снабжала брата чтением, только потом, после ее смерти он догадался, что работала она не наугад и не для отмазки. В ее действиях была программа. Она его воспитывала, видимо ощущая свое явное, и не только интеллектуальное превосходство надо братом. Она считала, что несет за него ответственность, как за растущее домашнее животное. Упорно настаивала на том, что она «старшая сестра», хоть и появилась на свет на десять минут позже. Он не спорил, ему было стыдно за эти «десять минут», ему казалось, что именно тогда он присвоил себе весь запас будущего, что полагался им на двоих. Сестра была Вадиму отчасти учительницей, отчасти матерью. Все книги, что она ему приносила, были подобраны таким образом, чтобы в них или практически вообще не было женщин как действующей силы – «Остров сокровищ», романы Жюль-Верна – или такие, в которых отношения между мужчинами и женщинами носят предельно платонический характер – «Овод», «Айвенго» и т.п.; сама же она читала книги немного другие, хотя и тоже библиотечные. Вадим как-то спросил, почему так?

– А, – махнула она рукой, – тебе не понравится.

Он не поверил, и в момент ее очередного переливания порылся на ее полке. Попробовал на вкус два фолианта, «Рукопись, найденная в Сарагосе» и «Мельмот-скиталец», и понял, что старшая сестрица его не обманывала.

Отец тоже пытался по-своему образовывать Вадима.

Еще при жизни мамы быт семейства четко разделился на две территории. В жилых помещениях все светилось тихим мещанским уютом. Половички, салфеточки, занавесочки, стерильная кухня, даже цветы в вазах. Все, что было связано со специальностью и увлечениями отца, было выметено в сарай возле дома. Называлось это место «гараж», хотя машины у отца не было. Лаборатория, мастерская, электрифицированная келья. Там были горы интересного мусора, маленький токарный станок, пара верстаков, стеклянные колбы, змеевики, электрическая печь, стопки журнала «Техника молодежи» И страшные справочники, заполненные бесчисленными насекомыми формулами, как будто в каждом был засушенный муравейник. Отец проводил там все свободное время и оттуда вносил на общую территорию куски оригинального и неожиданного знания. Ему казалось, что он всякий раз буквально поражает своих детей и оставляет глубокие интеллектуальные раны в их воображении. Он был уверен – они отлично осознают, что именно благодаря ему держатся в лидирующей группе эрудитов, если не всего человечества, то хотя бы города.

Этих примеров из истории науки и техники он высыпал перед близнецами горы, но у Вадима почему-то очень мало осталось в памяти. Главная, магистральная, линия Александра Александровича заключалась в упорном утверждении той мысли, что наука бессмертна, всесильна, и любые попытки принизить ее, мол, она выдохлась, настоящего счастья человеку не дала, а один лишь парниковый эффект – глупость, ренегатство и тому подобное. Он считал, что эйфория 60-ых, когда богами были физики-ядерщики, была не заблуждением и не модой, а временным просветлением сознания всего человечества. Он считал, что современные теоретические умы все также рвутся в глубины материи и вот-вот выцарапают из ее лап новые и яркие секреты. Пусть в обществе, в толпе, как известно, матери косности и глупости, возникла некая моральная усталость, оттого что результаты работы «всех этих синхрофазотронов» слишком задерживаются. Да, говорил он, я понимаю, что сам я всего лишь ничтожный служка этого великого храма науки, но искренний и верящий до конца.

2
Перейти на страницу:
Мир литературы