Выбери любимый жанр

Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде в 1941 —1942 гг. - Яров Сергей - Страница 2


Изменить размер шрифта:

2

Вполне естественным являлось желание блокадников передать свои наблюдения в наиболее яркой форме, в литературном оформлении – в некоторых случаях это вело к хаотичности рассказа, преследовавшего в первую очередь художественные задачи, делало его менее достоверным. Изучая свидетельства блокадников, мы также должны иметь в виду, что их внимание к тому или иному событию не всегда отражает степень важности его в ряду эпизодов осады Ленинграда, а высказанные ими мнения не всегда типичны в целом для горожан. Должны обязательно учитываться уровень их культуры, преобладающие интересы, способность к глубокому самоанализу. И, конечно, должны обязательно приниматься во внимание их желание оправдаться в своих поступках, их личные симпатии и антипатии – только в этом случае можно оценить подлинные мотивы их действий.

Эта книга – о цене, которую заплатили за то, чтобы оставаться человеком в бесчеловечное время. Люди, не покинувшие город, возможно, надеялись, что беда обойдет их стороной. Никто и предположить не мог, что им придется пережить. Когда же они поняли, в какой пропасти оказались, им некуда было идти. Они должны были узнать, какими безмерными могут стать человеческие страдания, жестокость и безразличие. Пришлось увидеть все – своего ребенка, искалеченного после бомбежки, умирающую мать, просившую перед смертью крошку хлеба, но так и не получившую ее. И бесконечную череду других блокадников, призывавших к состраданию и умолявших о помощи. Светлой памяти этих людей, принявших смерть в неимоверных муках, посвящается моя книга.

Часть первая. Представления о нравственных ценностях в 1941–1942 гг

Глава I. Ленинградская трагедия

«Смертное время»

1

«Смертное время» – так, по свидетельству В. Бианки, называли многие ленинградцы самые страшные, голодные месяцы конца 1941 – начала 1942 гг. [9]. Истощение, холод, отсутствие цивилизованного быта, болезни, апатия во всех ее проявлениях, ослабление родственных связей не могли не повлиять на поведение людей. Произошло это не сразу, но трудно не заметить последовательности размывания нравственных правил.

В первые месяцы войны, до сентября 1941 г., несмотря на введение карточек [10], о голоде никто не говорил. Но сокращение ассортимента продуктов со временем становилось все заметнее [11].

Паника, возникшая после очередного снижения норм отпуска хлеба – 12 сентября 1941 г. стали выдавать 500 г рабочим, 300 г служащим, 200 г детям [12]– едва ли являлась случайной. Она, помимо прочего, была следствием и отражением неутешительных сводок с фронтов и «негативных» слухов о запасах продовольствия в городе. О голоде все чаще начали говорить в октябре 1941 г. Перестали продавать мясо, сахар и крупа стали отпускаться по таким нормам, которые не обеспечивали физиологических потребностей людей [13]. Именно тогда и стали массовыми вылазки горожан на пепелища разбомбленных в сентябре Бадаевских складов в поисках «сладкой» земли, которую промывали, снимали грязную накипь и использовали как сахар. Перестали чураться не очень привычной, «грубой» пищи. Когда на витрине одного из ресторанов в октябре 1941 г. вывесили объявление о продаже «конских котлет», в первый день, по свидетельству В. Г. Даева, «прохожие только покачивали головами, мало кто заходил» [14]. На следующий день объявление было сорвано, а у дверей стояла толпа [15].

«Обычно я почти не ела мяса и питалась в вегетарианской столовой, теперь я его съедаю с жадностью и охотно ела бы ежедневно», – записывала в дневнике 5 октября 1941 г. М. С. Коноплева [16]. Ее сосед в столовой Эрмитажа 9 октября 1941 г. прямо спросил ее о том, голодает ли она, и признался: «А я теперь всегда голоден» [17]. «То же приходится слышать от всей молодежи», – так прокомментировала М. С. Коноплева его ответ [18]. Было ясно, что люди подходили к той грани, за которой начинался распад. Отмеченное многими в октябре 1941 г. «вечное сосание под ложечкой», по выражению К. И. Сельцера [19], становилось с каждым днем все более угнетающим. Ничего сделать было нельзя: запасы у всех подходили к концу, нормы пайка снижались постоянно. И никто не знал, как выбраться из этой ямы. Поиски еще оставшихся в магазинах продуктов были самой распространенной, но малоудачной попыткой «подкормиться». Других способов не находили, а во многих случаях и не умели их искать; ожидали, что все это скоро кончится или не будет иметь ощутимых последствий.

Надежды на «черный рынок» быстро исчезли. В конце 1941 – начале 1942 гг. руководители лабораторий, учреждений и квалифицированные рабочие получали в месяц 800-1200 руб., профессор университета 600 руб., научные работники среднего звена и бухгалтеры – 500–700 руб., уборщицы – 130–180 руб. [20]. Государственная цена на хлеб до января 1942 г. составляла 1 руб. 70 коп. за 1 кг, с января 1942 г. – 1 руб. 90 коп. На рынке же в декабре 1941 г. 1 кг хлеба стоил 400 руб., мяса – 400 руб., масла – 500 руб. [21]. Еще в декабре 1941 г. на рынке стали отказываться продавать продукты за деньги [22], и в январе-феврале 1942 г. хлеб обычно меняли на ценные вещи (золото, украшения).

Первые признаки настоящего, страшного голода проявились в ноябре 1941 г. Тогда и началось «смертное время» с нескончаемой чередой похоронных «процессий», дележкой крохотного кусочка хлеба, с лихорадочным поиском любых суррогатов пищи. «Этот голод как-то накапливается, нарастает и то, что еще недавно насыщало, сейчас безнадежно не удовлетворяет. Я чувствую на себе это резкое оголодание, томительную пустоту в желудке… Через час после относительно приличного обеда… подбираются малейшие крошки съестного, выскребаются до чистоты кастрюли и тарелки», – записывает в дневнике 9 января 1942 г. И. Д. Зеленская [23].

Изучавший во время блокады тела «дистрофиков» известный патологоанатом В. В. Гаршин отмечал, что печень их потеряла 2/ 3своего вещества, сердце – более трети, селезенка уменьшилась в несколько раз: «Голод съел их… организм потребил не только свои запасы, но разрушил и структуру клеток» [24]. Каждый месяц этого времени имел свою, не единственную, но особую, жуткую примету: санки с «пеленашками» в декабре, не убранные многочисленные трупы в январе, и трупы, убранные в феврале – в штабеля.

2

Можно говорить о нескольких последствиях принявшей угрожающие размеры массовой голодовки. Прежде всего это апатия. Проявления ее были многообразными и индивидуальными для каждого человека. Нетрудно, однако, назвать и общие признаки физиологического угасания, отмеченные в Ленинграде в 1941–1942 гг. [25]Это заторможенность, вялость – «отупение», как обычно характеризуется это состояние в блокадных записках и дневниках [26]. Это слабость, или, как сильнее выразился один из блокадников, «дряхлость» [27]– в мемуарной литературе неоднократно обращалось внимание на старческие лица «дистрофиков» независимо от их возраста. Многие не могли даже ходить по комнате, а обычно долго сидели или лежали на кровати. А. П. Бондаренко вспоминала о своем брате, который часами неподвижно стоял у стола, и о сестре, которая все время лежала в кровати, не притрагиваясь к находившейся рядом кукле [28]. Секретарь Дзержинского РК ВКП(б) З. В. Виноградова, обходившая «выморочные» квартиры в поисках детей, писала о том, как была поражена их безразличием: «Лежит человек на кровати, с ним же рядом ему близкий человек мертвый, и у него полное отупение» [29].

вернуться

9

Бианки В.Лихолетье. 22.VI. 41–21.V.42. СПб., 2005. С. 180.

вернуться

10

См. записи В. И. Кабытовой: «…В июле по этим карточкам выдавалось довольно прилично: рабочим – 800 граммов хлеба в день, служащим – по 600 граммов. Практически такую норму было и не съесть. Мяса рабочим в месяц полагалось по 2 килограмма 200 граммов, служащим – по 1200 граммов. Кроме того, без всяких карточек работали коммерческие рестораны и кафе… Всюду было сколько угодно мороженого, пива, пирожков» (Кабытова В. И. Ободной ленинградской блокадной семье // Нева. 2005. № 10. С. 147). Продукты по «карточкам» могли выдать сразу вперед за весь месяц, в столовых за питание талонов не брали (Там же). См. также воспоминания А. П. Бондаренко: «В начале августа 1941 г. давали по карточкам столько продуктов, что не выкупишь» (Бондаренко А. П.О блокаде: Архив семьи П. К. Бондаренко).

вернуться

11

«…Никаких пирожков, никакого мороженого. Магазины опустели в течение одного дня: все брали на карточки вперед» (КабытоваВ. И.Об одной ленинградской блокадной семье. С. 148).

вернуться

12

Соколов А. М.Битва за Ленинград и ее значение в Великой Отечественной войне. СПб., 2005. С. 98.

вернуться

13

Байков В.Память блокадного подростка. Л., 1989. С. 39.

вернуться

14

Даев В. Г.Принципиальные ленинградцы: Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 1273. Л. 102.

вернуться

15

Ср. с воспоминаниями Г. И. Козловой о том, как позднее, в конце 1941 г., ей удалось получить конину:«…Мне сказали, что одной работнице кто-то принес лошадиную ногу… Я разыскала ее… Она мне обменяла самую нижнюю часть ноги с копытом и подковой на туфли и старую кофточку… Подкова была тяжелой. На работе мне не смогли ее отбить. Пришлось нести все домой… Эту ногу мама потом варила… почти месяц – пока копыто не стало мягким, как резина, – все же был навар, а не вода» (Козлова Г. И.Мои студенческие годы (Страницы из воспоминаний бывшей студентки приема 1940 г.) // «Мы знаем, что значит война…» Воспоминания, письма, дневники универсантов разных лет. СПб., 2010. С. 202).

вернуться

16

Коноплева М. С.В блокированном Ленинграде. Дневник: ОР РНБ. Ф. 368. Д. 1. Л. 125–126.

вернуться

17

Там же. Л. 135.

вернуться

18

Там же.

вернуться

19

Сельцер К. И.Дневник. 12 октября 1941 г. Цит. по: Глезеров С.От ненависти к примирению. СПб., 2006. С. 44; ср. с записками Л. Эльяшевой: «В октябре желание есть, сосущее чувство голода становилось все назойливее… Оно гнало в буфеты и столовые в поисках еды с интересных лекций» (Эльяшева Л.Одним бы глазом увидеть победу. С. 252). См. также запись в дневнике Е. Мухиной, сделанную в октябре 1941 г.: «150 граммов хлеба нам явно не хватает… Я до школы ночами все съедаю, а целый день сижу без хлеба… Все время внутри что-то сосет… Как хочется поесть» (Мухина Е.Дневник: Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 4000. Оп. 11. Д. 72. Л. 51).

вернуться

20

Лазарев Д. Н.Ленинград в блокаде // Труды Государственного музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 5. СПб., 2000. С. 198 ;В. И. Равдоникас – Л. А. Равдоникас. 8 апреля 1942 г. // «Мы знаем, что значит война…». С. 537.

вернуться

21

Лазарев Д. Н.Ленинград в блокаде. С. 198.

вернуться

22

Жилинский И. И.Блокадный дневник // Вопросы истории. 1996. № 5–6. С. 8 (Запись 21 декабря 1941 г.).

вернуться

23

Зеленская ИД.Дневник. 9 января 1942 г.: ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 35. Л. 50 об.; см. также записи в дневнике И. И. Жилинского 27 и 28 декабря 1941 г. (Жилинский И. И.Блокадный дневник. С. 15).

вернуться

24

Гаршин В. В.В дни блокады // Звезда. 1945. № 7. С. 118.

вернуться

25

Об апатии, ее причинах и проявлениях см.: Ерохина (Клишевич) Н. Н.Дневник. 15 июня 1942 г.: Рукописно-документальный фонд Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда (РДФ ГММОБЛ). On. 1. Д. 490. Л. 34; Бочавер М. А.Это – было (Прядильно-ткацкая фабрика «Рабочий» в годы военной блокады. 1941/IX-1944/1. Быт и нравы блокадных лет): ОР РНБ. Ф. 1273. Д. 7. Л. 18, 33; Худякова Н.За жизнь ленинградцев. Помощь комсомольцев населению Ленинграда в блокадную зиму. 1941/1942 год. Л., 1948; Глухова Г.И был случай… // Нева. 1999. № 1. С. 221; Верт А.Россия в войне 1941–1945. М., 1963. С. 251–252; Францкевич Н.Кружка молока // Нева. 2002. № 5. С. 221; Коц Е. С.Эпизоды, встречи, человеческие судьбы // Публичная библиотека в годы войны. СПб., 2005. С. 192; Капустина Е.Из блокадных записей студентки // Нева. 2006. № 1. С. 220 ; Хивилицкая М. И.Симптоматология // Алиментарная дистрофия в блокированном Ленинграде. Л., 1947. С. 164; Остроумова-Лебедева А. П.Автобиографические записки. С. 261 (Дневниковая запись 5 декабря 1941 г.).

вернуться

26

См. воспоминания В. Адмони: «Одна наша бывшая… приятельница рассказала, что видела в середине блокадного января, как я неподвижно стоял на углу Моховой… глядя перед собой бесцельным, отсутствующим взглядом. Она прождала чуть ли не четверть часа, не шевельнусь ли я… Но ничего не изменилось» ( СильманТ., Адмони В.Мы вспоминаем. СПб., 1993. С. 250). См. также: Витенбург Е. П.Павел Витенбург: геолог, полярник, узник ГУЛАГа. (Воспоминания дочери). СПб., 2003. С. 280; Баженов Н. В.О том, как они умирали (Из записной книжки): Отдел письменных источников Новгородского государственного музея (ОПИ НГМ). Оп. 2. Д. 440. Л. 12 (Запись 15 января 1942 г.); Ф. А. Витушкин – В. Х. Вайнштейну. Цит. по: Сивохина С. Л.О жизни в блокадном Ленинграде (По материалам архива В. Х. Вайнштейна в собрании ОПИ НГОМЗ) // Ежегодник Новгородского государственного объединенного музея-заповедника. Новгород, 2009. С. 97.

вернуться

27

Евдокимов А. Ф.Дневник. 26 октября 1941 г.: РДФ ГММОБЛ. Оп. 1 р. Д. 30. Л. 10.

вернуться

28

Бондаренко А. П.О блокаде: Архив семьи П. К. Бондаренко.

вернуться

29

Стенограмма сообщения Виноградовой З. В.: Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН (НИА СПбИИ РАН). Ф. 332. On. 1. Д. 24. Л. 11.

2
Перейти на страницу:
Мир литературы